Почему я даже не пытаюсь быть впечатляющим?

Я поворачиваюсь к ней, она делает то же самое, но сначала смотрит себе под ноги, она все еще смущена тем, что я видел, как подействовало на нее мое искусство.

Мне нравится, что она сначала посмотрела на свои ноги, потому что меня ее стеснительность восхищает.

Только тот бывает смущенным, кому важно мнение других.

Это означает, что ее заботит мое мнение, пусть отчасти. Мне это нравится, потому что меня, очевидно, волнует ее мнение обо мне. Иначе я бы тайно не надеялся, чтобы ее действия и разговоры не напоминали мне о палиндроме «Ханна».

Она медленно поворачивается, и я стараюсь придумать что бы такое впечатляющее ей сказать. Я еще не готов, хотя ее глаза уже встретились с моими и, похоже, она надеется, что во мне достаточно уверенности заговорить первым.

И я заговорю первым, правда, думаю, что уверенность не играет здесь особой роли.

Смотрю на мое запястье, чтобы проверить время, а ведь я не ношу часы. Быстро чешу несуществующий зуд.

Вряд ли, я смотрюсь уверенным в себе.

- Мы открываемся через пятнадцать минут, так что я должен объяснить тебе, как это все работает.

Она выдыхает, почему-то, мои слова делают ее более расслабленной и спокойной.

- Звучит хорошо, - откликается она.

Я подхожу к «Ты не существуешь, Бог» и указываю на признание, приклеенное к стене.

- Эти исповеди являются названиями картин. Цены написаны на обороте. Все, что тебе необходимо сделать - записать покупку, дать им заполнить информационную карту для доставки картины и прикрепить признание к карте доставки. Так я буду знать, куда их отправить.

Она кивает и смотрит на карточку. Вижу ей хочется взглянуть поближе, так что я снимаю ее со стены и отдаю ей. Слежу, как она снова читает признание, прежде чем перевернуть карточку.

- Думаешь люди покупают свои собственные признания?

Я знаю, что они делают это. Люди признавались мне, что они - те, кто написал признание.

- Да, но я предпочитаю не знать об этом.

Она смотрит на меня, как на безумного, но с интересом, поэтому решаю не обращать внимания на взгляд.

- Почему ты не хочешь знать? - задает она вопрос.

Я пожимаю плечами, и ее глаза скользят к моим плечам, и кажется, задерживаются на моей шее. Это заставляет меня задаться вопросом, что она думает, когда она смотрит на меня вот так.

- Знаешь, бывает слышишь группу по радио, и представляешь их у себя голове? - начинаю объяснять я. - Но потом увидев их фотографию или видео с ними, понимаешь, что между твоим воображением и реальностью нет ничего общего? Не обязательно лучше или хуже, чем представлял себе, просто по-другому?

Она понимающе кивает.

- И здесь также, я заканчиваю картину, и кто-то говорит мне, что его признание вдохновило меня. Когда я пишу картину, я создаю свою историю в голове, представляю себе, что побудило человека на это признание и кто его прислал.



Она улыбается и смотрит на свои ноги.

- Есть такая песня, называется»HoldOn« группы AlabamaShakes, - говорит она, объясняя причину ее пылающих щек.

- Я слушала эту песню больше месяца, прежде чем увидела видео и поняла, что певец - женщина. Это говоря о выносе мозга.

Я смеюсь. Она прекрасно понимает, о чем я говорю. Не могу перестать улыбаться, потому что знаю эту группу, и с трудом верю, что кто-то думает, что певец - мужчина.

- Она же называет свое имя в песне, разве нет?

Она пожимает плечами, и теперь, я смотрю на ее плечи.

- Я думала, он имел в виду кого-то другого, - бормочет она, все еще называя певицу «он», хотя теперь знает, что это - она.

Она отводит взгляд, и обойдя меня, направляется к стойке. Она по-прежнему держит признание в руке, и я позволяю ей унести его с собой.

- А ты думал о том, чтобы позволить людям покупать картины анонимно?

Я подхожу в противоположной стороне стойки и наклоняюсь вперед, ближе к ней.

- Не сказал бы, что размышлял над этим.

Она пробегает пальцами по прилавку, калькулятору, информационным картам, моим визитным карточкам. Берет одну. Перевернув ее, произносит:

- Тебе нужно печатать на обороте признания.

Как только эти слова покидают ее рот, она сжимает губы в тонкую линию. Она думает, что я оскорбился ее предложением, но это не так.

- Какая мне польза от того, что покупки станут анонимными?

- Ну, - рассуждает она, осторожно ступая, - если бы я была одной из тех людей, кто написал одно из них…

Она поднимает руку с признанием.

- Я была бы слишком смущена, чтобы купить его. Я бы побоялась, что ты узнаешь, что я была той, кто написал его.

- Думаю, редко те, кто пишут признания на самом деле приходят на выставку.

Она, наконец, протягивает мне признание, затем кладет руки на прилавок.

- Даже если бы я не писала признание, я была бы слишком смущена для покупки картины, боясь, что ты подумаешь, что это я написала его.



Хорошая точка зрения.

- Думаю, что признания добавляют элемент реалистичности твоим картинам, которой нет в другом виде искусства. Если люди идут в галерею и видят картину, с которой чувствуют единение, они могут купить ее. Но если человек приходит в галерею и видит картину и признание, которое их объединяет, они могут не захотеть устанавливать с ней контакт. Но им приходится это делать. Они смущены, что почувствовали связь с живописью о матери, признающейся, что она не может любить своего ребенка. И когда они отдают карточку с признанием тому, кто собирается оформить их приобретение, они по сути, говорят этому человеку: «Я связан с этим ужасным признанием вины».

Я преклоняюсь перед ней, поэтому стараюсь не смотреть на нее с таким очевидным восхищением.

Я выпрямляюсь, но не могу стряхнуть внезапное желание поселиться в ее голове. Побродить в ее мыслях.

- Ты хорошо дискутируешь.

Она улыбается мне.

- А кто здесь дискутирует?

Не мы. Определенно не мы.

- Так давай сделаем это, итак…, - решаю я. - ... Мы разместим номера под каждой картиной, и люди смогут принести тебе номер, а не карточку с исповедью. Это даст им чувство анонимности.

Обходя стойку, я подхожу к ней и замечаю каждую крошечную деталь ее реакции. Она стала немного выше и сделала небольшой вдох.

Приблизившись к ней, забираю бумажку, затем тянусь через нее за ножницами. Пока я совершаю эти манипуляции, не смотрю на нее, но чувствую ее взгляд и ее желание установить со мной зрительный контакт.

Оглядываю комнату и начинаю считать картины. Тут она прерывает меня и произносит:

- Двадцать две.

Ей кажется неудобно, что она знает количество картин, потому что она отводит глаза в сторону и прочищает горло.

- Я посчитала их раньше... пока ты был в душе.

Она берет ножницы из моих рук и начинает резать бумагу.

- У тебя есть черный маркер?

Я достаю один и кладу на прилавок.

- Почему ты думаешь, мне нужно напечатать признания на визитных карточках?

Она продолжает скрупулезно вырезать квадраты, отвечая мне.

- Признания привлекают внимание. Они выделяют твою студию из всех остальных. Если на визитных карточках будут признания - это пробудит интерес.

Она снова права. Не могу поверить, что еще не додумался до этого. Она должна быть акулой бизнеса.

- А чем ты занимаешься по жизни, Оберн?

- Я стригу волосы в салоне, в нескольких кварталах отсюда.

В ее ответе не хватает гордости. Мне становится грустно за нее.

- Ты рождена управлять бизнесом.

Она не отвечает, и я боюсь, что, возможно, только что оскорбил ее профессию.

- Не то чтобы ты не должна гордиться тем, что стрижешь волосы, - добавляю я. - Я просто думаю твой мозг предназначен для бизнеса.

Я беру черный маркер и начинаю писать цифры на квадратных листках, от одного до двадцати двух, потому что она сказала сколько картин здесь висит, а я достаточно ей доверяю, чтобы не пересчитывать их.

- Как часто ты открываешься?

Она полностью игнорирует мое оскорбление/комплимент по поводу ее профессии.

- В первый четверг каждого месяца.

Она смотрит на меня озадаченно.

- Всего один раз в месяц?

Я киваю.

- Я говорил тебе, это на самом деле не художественная галерея. Я не выставляю других художников, поэтому редко открываюсь. Это просто то, чем я начал заниматься несколько лет назад, и это работает, особенно после того как я оказался на первой странице DallasMorningNews в прошлом году. Я достаточно хорош, чтобы открываться лишь на одну ночь и мне хватает на жизнь.

- Молодец, - восхищается она, действительно впечатленная.

На самом деле, я не пытался быть впечатляющим, но она заставляет меня немного гордится собой.

- И у тебя всегда достаточное количество картин?

Мне не нравится, что она интересуется.

- Нет. Один раз, около трех месяцев назад, я открылся с одной-единственной картиной.

Она поворачивается и таращится на меня.

- Почему только одна?

Я в ответ пожимаю плечами.

- В тот месяц не было вдохновения.

Это не совсем правда. Это было, когда я впервые увлекся Палиндромом Ханной, и большую часть своего времени в том месяце потратил на то, чтобы быть внутри нее, пытаясь сосредоточиться на ее теле, игнорируя тот факт, что у нас нет никакого умственного контакта.

Оберн не нужно знать этого.

- Какое было признание?

Я смотрю на нее вопросительно, потому что не уверен, о чем она спрашивает.

- У той картины, что ты написал в том месяце, - уточняет она. - Какая исповедь вдохновила тебя на нее?

Я вспоминаю тот месяц и ту единственную исповедь, которую, я, казалось, хотел рисовать. Несмотря на то, что это было не мое признание, теперь ощущается словно, она просит меня рассказать о чем-то сокровенном, личном, вдохновившем меня в тот месяц.

- Та картина называлась «Когда я с тобой, я думаю о всех тех великих вещах, которые я мог совершить без тебя».

Она пристально смотрит на меня, ее брови хмурятся, будто она пытается узнать мою историю через это признание.

Выражение ее лица расслабляется и продолжает смягчаться, наконец, она выглядит совсем расстроенной.

- Это очень грустно, - вздыхает она.

Она отводит взгляд, либо пытаясь скрыть, что это признание беспокоит ее, либо пытаясь скрыть, что пытается разгадать меня через эту исповедь.

Она разглядывает некоторые из близко висящих картин, больше не смотрит на меня.

Мы играем в гляделки, и картины, по-видимому, служат вторым объектом изучения, после нас.

- Ты, должно быть, был очень вдохновлен этом месяце, потому что двадцать два - это много. Практически по картине в день.

Я хочу сказать: «Просто дождись следующего месяца», но не говорю.

- Некоторые из них старые. Они были сделаны не в этом месяце.

Я снова тянусь через нее, на этот раз за скотчем, но уже по-другому. По-другому, потому что случайно касаюсь ее руки. До сих пор, я еще ни разу не прикасался к ней. Но мы, безусловно, только что соприкоснулись.

Я не отвожу руки от липкой ленты, я хочу больше, чем случайное прикосновение, хочу удостовериться, что она абсолютно реальна.

Я хочу спросить: «Ты тоже это чувствуешь?», но не спрашиваю, потому что вижу мурашки, побежавшие по ее руке.

Я хочу бросить ленту и прикоснуться к одному из тех крошечных пупырышек, что создал на ее коже.

Она прочищает горло и делает быстрый шаг в просторную комнату, разрушая эту нашу близость.

Я дышу, освобожденный пространством, что она создала между нами. Ей, кажется, неудобно, и, честно говоря, мне и самому становится неловко, я все еще пытаюсь осмыслить то, что она, и в самом деле, здесь.

Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что она интроверт. Кто-то, кто не привык находиться среди других людей, и уж тем более среди совершенно незнакомых ей. Она, кажется, очень похожа на меня.

Одиночка, мыслитель, художник со своей собственной жизнью.

И кажется, будто она боится, что я изменю ее холст, если только позволит мне слишком приблизиться.

Ей не нужно беспокоиться. Это чувство взаимно.

Следующие пятнадцать минут мы развешиваем номера под картинами.

Я смотрю, как она записывает название каждой исповеди на листе бумаги и соотносит ее с номером. Она действует, словно делала это миллион раз. Думаю, она может быть одной из тех людей, которые хороши во всем, что делают. У нее талант к жизни.

- А люди всегда приходят? - спрашивает она, когда мы возвращаемся к стойке.

Мне нравится, что она не имеет ни малейшего представления о моей студии или о моем искусстве.

- Иди сюда.

Направляюсь к двери, улыбаясь ее наивности и любопытству. Нахлынуло ностальгическое чувство, вспомнилась та ночь, когда я впервые открылся более трех лет назад.

Она вернула мне часть того волнения, и я мечтаю, чтобы так было всегда.

Когда мы подходим к входной двери, я срываю одно из признаний, чтобы она могла выглянуть наружу. Вижу, как ее глаза расширяются, в то время, как она разглядывает толпу людей, которые, как я знаю, стоят у двери. Но так было не всегда. Все началось со статьи на первой странице в прошлом году, сарафанное радио увеличило поток посетителей. Мне очень повезло.

- Эксклюзивность, - шепчет она, делая шаг назад.

Я приклеиваю признание к окну.

- Что ты имеешь в виду?

- Вот почему ты так хорош. Потому что ты ограничиваешь количество дней выставки, и можешь сделать не так много картин за месяц. Это делает твое искусство более стоящим для людей.

- Так значит, у меня все получается не потому, что я талантлив? - улыбаюсь я.

Произношу это так, чтоб она поняла - я просто дразнюсь.

Она игриво толкает меня в плечо.

- Ты понимаешь, о чем я.

Я хочу, чтобы она снова пихнула меня в плечо, потому что мне понравилось, как она улыбнулась, когда делала это, но вместо этого она поворачивается лицом к студии. Медленно вздыхает. Неужели все эти люди снаружи заставили ее нервничать?

- Готова?

Она кивает и заставляет себя улыбнуться.

- Готова.

Я открываю двери, и начинается наплыв посетителей. Сегодня снаружи оказалась большая толпа, и в течение первых минут, я начинаю переживать, что это может напугать ее. Но в отличии от того, какой тихой и слегка застенчивой она казалась, когда впервые появилась здесь, сейчас она - полная противоположность.

Она расцвела, будто оказалась в своей стихии, хотя, скорее всего, в подобной ситуации она прежде никогда не была.

Но я не узнаю об этом, просто наблюдая за ней.

В первые полчаса она смешивается с гостями и обсуждает картины и некоторые признания. Я узнаю нескольких посетителей, но большинство из них - незнакомые мне люди.

Она ведет себя так, словно знает каждого. Она видит, как кто-то снимает лист с пятым номером и возвращается к стойке. Номер пять соответствует картине под названием «Я отправился в Китай на две недели, не говоря никому. Когда вернулся, никто не заметил, что я отсутствовал».

Она улыбается мне с другого конца комнаты, оформляя свою первую сделку. Я по-прежнему работаю с публикой, смешиваясь с ними, но все же наблюдаю за ней краем глаза. Сегодня внимание каждого сосредоточено на моем творчестве, но мое внимание приковано к ней.

Она - самое интересное, что есть во всей этой комнате.

- Придет ли сегодня твой отец, Оуэн?

Я отвожу от нее взгляд, отвечая на вопрос судьи Корли, покачав головой.

- Он сегодня вечером занят, - лгу я.

Если бы я был приоритетом в его жизни, он бы пришел.

- Позор, - отзывается судья Корли. - У меня в офисе косметический ремонт, и он предложил мне зайти посмотреть твои работы.

В судье Корли от силы чуть больше полутора метров, но его эго раза в два выше. Мой отец - юрист, и проводит много времени в здании суда в центре города, где находится офис судьи Корли. Я знаю, что это потому, что мой отец не фанат судьи Корли, и, несмотря на показное внимание судьи Корли, я уверен, что и он не является поклонником моего отца.

Я называю это «Поверхностные друзья». Когда ваша дружба - это просто фасад, а внутри - вы враги.

У моего отца много поверхностных друзей. Я думаю, что это побочный эффект адвокатской деятельности.

У меня нет таких друзей. И я не хочу, чтобы они были.

- У тебя исключительный талант, хотя я не уверен, что твои работы вполне в моем вкусе, - изрекает судья Корли, обходя меня, чтобы увидеть другие картины.

Час пролетает очень быстро.

Она была занята большую часть времени, и даже когда работы не было, она находила чем заняться. Она не сидела просто за прилавком и скучала, как это делала Палиндром Ханна. Ханна довела до совершенства искусство скуки, все время подпиливая ногти в течение двух моих выставок. Я удивлен, как у нее вообще после этого остались ногти.

Оберн не выглядит скучающей. Она выглядит так, словно получает удовольствие от всего этого. Всякий раз, когда она не у прилавка, то смешивается с толпой, улыбается и смеется над шутками посетителей, которые, я уверен, считает глупыми.

Она видит, как судья Корли подходит к столу с номером. Она улыбается ему и говорит что-то, но он просто ворчит. Оберн смотрит на цифру, и я вижу, как кривятся ее губы, но она быстро сменяет выражение на фальшивую улыбку.

Ее взгляд быстро скользит по картине с названием «Ты не существуешь, Бог...», и я сразу все понял по выражению ее лица. Судья Корли покупает картину, и она знает так же хорошо, как я, что он не заслуживает этого. Я быстро шагаю к стойке.

- Произошло недоразумение.

Судья Корли смотрит на меня раздраженно, а Оберн с удивлением. Я беру номер из ее рук.

- Эта картина не продается.

Судья Корли фыркает и указывает на бумажку с номером в моей руке.

- Ну, номер висел на стене. Я думал это означает, что картина выставлена на продажу.

Я засовываю номер в карман.

- Продали, прежде, чем открылись, - отрезаю я. - Просто забыл снять номер.

Я указываю на картину у него за спиной. Одну из немногих, что остались.

- Может, вам подойдет что-нибудь из этого?

Судья Корли закатывает глаза и кладет бумажник обратно в карман.

- Нет, не подойдет, - фыркает он. - Мне понравился оранжевый цвет в картине. Он сочетается с кожаным диваном в моем кабинете.

Она ему понравилась за оранжевый цвет. Слава Богу, я спас картину от него.

Он жестом призывает женщину, стоящую в нескольких метрах, и идет к ней.

- Рут, - зовет он, - давай просто заглянем завтра в PotteryBarn. Мне здесь ничего не нравится.

Я смотрю, как они уходят, и поворачиваюсь лицом к Оберн.

Она усмехается.

- Не смог позволить ему забрать свое детище, да?

Я облегченно выдыхаю:

- Я бы никогда не простил себе.

Она смотрит за мою спину на приближающегося человека, так что я отхожу в сторону и позволяю ей творить свою магию. Проходит еще полчаса, большинство картин уже приобретены, когда последний посетитель уходит в ночь. Я закрываю за ним дверь.

Оборачиваюсь, а она все еще стоит за прилавком, расписывая продажи. У нее на лице широкая улыбка, и она даже не пытается ее скрыть. То, что ее беспокоило, когда она вошла в студию, сейчас ее совершенно не беспокоит. Прямо сейчас она счастлива, и это опьяняет.

- Ты продал девятнадцать! - восклицает она, переходя практически на визг. - ОМД (О, Боже мой), Оуэн. Ты понимаешь, сколько денег только что заработал? И ты понимаешь, я просто так использовала твои инициалы в предложении?

Я смеюсь, потому что да, я понимаю, сколько денег я только что заработал, и да, я понимаю, что она просто так использовала мои инициалы в предложении.

И это нормально, потому что она была восхитительна. У нее, должно быть, врожденная способность вести бизнес, потому что я с уверенностью могу сказать, что никогда не продавал девятнадцать картин в течение одного вечера.

- Итак? - спрашиваю я с надеждой, что это не в последний раз, когда она помогает мне. - Ты занята в следующем месяце?

Она улыбается, но мое предложение работы делает ее улыбку еще шире. Она качает головой и смотрит на меня.

- Я никогда не занята, когда дело доходит до ста долларов в час.

Она считает деньги, разделяю счета на стопки. Она берет две сто долларовые купюры и держит их, улыбаясь.

- Это мое.

Она складывает их и прячет в передний карман ее (или Палиндрома Ханны) рубашки.

Мое прекрасное настроение от вечера начинает исчезать, как только я понимаю, что она заканчивает работу, и я не знаю, как провести с ней еще немного времени.

Я не готов расстаться с ней, пока нет, но она складывает деньги в ящик и укладывает счета в стопку на прилавке.

- Уже начало десятого, - замечаю я. - Ты, наверное, умираешь с голоду.

Я спрашиваю ее, чтобы узнать, хочет ли она чего-нибудь поесть, но ее глаза немедленно расширяются, и ее улыбка исчезает.

- Уже начало десятого?

Ее голос полон паники, она быстро поворачивается и бежит к лестнице. Я в шоке от того, как она преодолевает по две ступени за раз.

Я ожидал, что она будет спускаться по лестнице с той же поспешностью, но этого не происходит, поэтому я поднимаюсь по лестнице. Когда я достигаю верхней ступеньки слышу ее голос.

- Мне очень жаль, - извиняется она. - Я знаю, я знаю.

Она молчит в течение нескольких секунд, а затем вздыхает.

- Хорошо. Все нормально, поговорим завтра.

Когда разговор подходит к концу, я заканчиваю подниматься, задаваясь вопросом, что это за телефонный разговор, который вызывает столько паники.

Она спокойно сидит у бара, глядя на телефон в руках. Я вижу, как она второй раз за сегодня вытирает след от слез, и мне сразу же не нравится тот, кто был на другом конце разговора. Мне не нравится человек, который довел ее до этого состояния, когда всего лишь несколько минут назад она не могла перестать улыбаться.

Она кладет телефон экраном вниз на бар и замечает, что я стою на вершине лестницы. Она не уверена, видел ли я ее слезы, но заставляет себя улыбнуться. А я видел.

- Сожалею об этом, - произносит она.

Она действительно хорошо умеет скрывать свои истинные эмоции. Так хорошо, что страшно.

- Все нормально, - успокаиваю я.

Она встает и смотрит в сторону ванной, видимо, решив, что пришло время переодеться и пойти домой. Я боюсь, если она сделает это, то я никогда ее больше не увижу.

У нас одинаковые вторые имена. Это, вероятно, судьба, ты знаешь.

- У меня есть традиция, - объявляю я.

Я лгу, но она, кажется, тот тип девушки, которая не захочет нарушить традицию парня.

- Мой лучший друг - бармен в баре через улицу. Я всегда выпиваю с ним после моих выставок. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Она еще раз смотрит в сторону ванной. Судя по ее колебаниям, я могу только сделать вывод, что она либо не часто была в барах, либо просто не уверена, что хочет отправиться туда со мной.

- Они также подают еду, - добавляю я, пытаясь преуменьшить тот факт, что я только что попросил ее пойти в бар выпить. - В основном закуски, но они довольно хороши, а я умираю от голода.

Кажется она голодна, потому что ее глаза загораются, при упоминании закусок.

- У них есть сырные палочки? - спрашивает она.

Я не уверен, есть ли у них сырные палочки, но я скажу что угодно, лишь бы провести несколько минут с ней.

- Лучшие в городе.

И снова, на ее лице нерешительное выражение. Она смотрит на телефон в руках, затем снова смотрит на меня.

- Я…, - она кусает нижнюю губу, выдавая неуверенность. - Мне, вероятно, следует позвонить сначала своей соседке по комнате. Просто, чтобы она знала, где я. В это время я обычно дома.

- Конечно.

Она смотрит на свой телефон, набирает номер и ждет, когда на том конце ответят на звонок.

- Эй, - говорит она в трубку. - Это я.

Она улыбается мне успокаивающе.

- Я буду сегодня поздно. Иду кое с кем выпить.

Она делает паузу на секунду, затем смотрит на меня со странным выражением.

- Хм... Да, я думаю. Он передо мной.

Она протягивает телефон ко мне.

- Она хочет поговорить с тобой.

Я шагаю к ней и беру трубку.

- Алло?

- Как тебя зовут? - задает вопрос девушка на другом конце линии.

- Оуэн Джентри.

- Куда ты ведешь мою соседку?

Допрашивает она меня монотонным, властным голосом.

- В Бар Харрисона.

- Когда она вернется домой?

- Не знаю. Может, через пару часов?

Я обращаюсь к Оберн для подтверждения, но она просто пожимает плечами.

- Позаботься о ней, - приказывает девушка. - Я скажу ей условную фразу, чтобы она использовала ее, если позвонит мне, прося о помощи. И если она не позвонит мне в полночь, сообщая мне что она в целости и сохранности, я позвоню в полицию и доложу об ее убийстве.

- Хм… хорошо, - веселюсь я.

- Передай трубку Оберн, - отрезает она.

Я передаю телефон обратно Оберн, чуть более нервной, чем раньше. По ее сбитому с толку выражению лица, могу сказать, что она слышит о правиле с секретной фразой впервые. Думаю, что она или живет вместе с соседкой не очень долго, или Оберн никуда не выходит развлекаться.

- Что?! - удивляется Оберн в телефон. - Что это за фраза такая - «Карандашный член?»

Она хлопает рукой по рту и извиняется:

- Прости, - сокрушается она, после того, как случайно выболтала ее.

Она молчит некоторое время, а затем ее лицо искажается в замешательстве.

- Серьезно? Почему ты не можешь выбрать нормальные слова, вроде изюма или радуги? - она качает головой с тихим смехом. - Хорошо. Я позвоню тебе в полночь.

Она заканчивает разговор и улыбается.

- Эмори. Она слегка странная.

Я киваю, соглашаясь частью о странности. Она указывает в ванную.

- Можно я сначала переоденусь?

Я согласился, радуясь, что она вернется в ту одежду, в которой я обнаружил ее. Когда она исчезает в ванной, я достаю свой телефон, чтобы написать Харрисону.

Я: Иду выпить. Вы подаете сырные палочки?

Харрисон: Нет.

Я: Сделай одолжение. Когда я закажу сырные палочки, не говори, что не подаете их. Просто скажи, что кончились.

Харрисон: Хорошо. Странная просьба, но как скажешь.


0005469933485064.html
0005502860371499.html
    PR.RU™